> — Писсант — это такой тип, который воображает, будто он умнее всех, и потому никогда не промолчит. Чтобы другие ни говорили, писсанту всегда надо спорить. Вы скажете, что вам что-то нравится, и, клянусь богом, он тут же начнет вам доказывать, что вы не правы и это вам нравиться не должно. При таком писсанте вы чувствуете себя окончательным болваном. Что бы вы ни сказали, он все знает лучше вас.
> — Ладно, рассказывайте дальше.
> — На чем я остановился?
> — На бубонной чуме. Бульдозер заело — столько было трупов.
> — А, да. Одну ночь я провел с отцом, помогал ему. Мы только и делали, что искали живых среди мертвецов. Но койка за койкой, койка за койкой — одни трупы.
> И вдруг отец засмеялся, — продолжал Касл. — И никак не мог остановиться. Он вышел в ночь с карманным фонарем. Он все смеялся и смеялся. Свет фонаря падал на горы трупов, сложенных во дворе, а он водил по ним лучом фонаря. И вдруг он положил руку мне на голову, и знаете, что этот удивительный человек сказал мне?
> — Нет.
> — Сынок, — сказал мне мой отец, — когда-нибудь все это будет твоим.
Еще есть слово сибарит, тоже смешное.
> Тигру надо жрать,
> Порхать-пичужкам всем,
> А человеку-спрашивать:
> «Зачем, зачем, зачем?»
> Но тиграм время спать,
> Птенцам-лететь обратно,
> А человеку — утверждать,
> Что все ему понятно.
> — Кошку видали? Колыбельку видали?
> — Кто же лечит «Папу», если не вы? — спросил я.
> — Один из моих врачей, некий доктор Шлихтер фон Кенигсвальд.
> — Немец?
> — Вроде того. Он четырнадцать лет служил в эсэсовских частях. Шесть лет он был лагерным врачом в Освенциме.
> — Искупает, что ли, свою вину в Обители Надежды и Милосердия?
> — Да, — сказал Касл. — И делает большие успехи, спасает жизнь направо и налево.
> — Молодец.
> — Да, — сказал Касл. — Если он будет продолжать такими темпами, то число спасенных им людей сравняется с числом убитых им же примерно к три тысячи десятому году.
> — А выборы будут?
> — Никаких выборов никогда не было. Мы просто объявим, кто стал президентом.
> — И никто возражать не станет?
> — Никто ни на что не возражает. Им безразлично. Им все равно.
> «Записывайте все подряд», — учит нас Боконон. Конечно, на самом деле он хочет доказать, насколько бесполезно писать или читать исторические труды. «Разве без точных записей о прошлом можно хотя бы надеяться, что люди — и мужчины и женщины — избегнут серьезных ошибок в будущем?» — спрашивает он с иронией.
> И я вспомнил Четырнадцатый том сочинений Боконона — прошлой ночью я его прочел весь целиком. Четырнадцатый том озаглавлен так:
> «Может ли разумный человек, учитывая опыт прошедших веков, питать хоть малейшую надежду на светлое будущее человечества?»
> Прочесть Четырнадцатый том недолго. Он состоит всего из одного слова и точки: «Нет».
Сохраняйте все подряд, учит нас репостух. Разве без точных архивов старых бараков можно хотя бы надеяться, что бичи - и скуфы и пиздюки - избегнут серьезных ошибок в будущем?
Может ли бич, учитывая опыт старых бараков и репосты идей, питать хоть малейшую надежду на светлое будущее бичесферы?
Нет.
> «История! — пишет Боконон. — Читай и плачь!»
Рад, что тебе нравится книга. На мой вкус автор слишком много выебывается ехидно так.
> «Вначале бог создал землю и посмотрел на нее из своего космического одиночества».
> И бог сказал: «Создадим живые существа из глины, пусть глина взглянет, что сотворено нами».
> И бог создал все живые существа, какие до сих пор двигаются по земле, и одно из них былo человеком. И только этот ком глины, ставший человеком, умел говорить. И бог наклонился поближе, когда созданный из глины человек привстал, оглянулся и заговорил. Человек подмигнул и вежливо спросил: «А в чем смысл всего этого?»
> — Разве у всего должен быть смысл? — спросил бог.
> — Конечно, — сказал человек.
> — Тогда предоставляю тебе найти этот смысл! — сказал бог и удалился».
> «Берегись человека, который упорно трудится, чтобы получить знания, а получив их, обнаруживает, что не стал ничуть умнее, — пишет Боконон. — И он начинает смертельно ненавидеть тех людей, которые так же невежественны, как он, но никакого труда к этому не приложили».
